Умер Рэй Брэдбери

img

Умная благотворительность

Умер Рэй Брэдбери

Источник: Утро.ру

 

Фантаст, философ, мыслитель - одинаково великий во всем, к чему прикасался, - Рэй Брэдбери стал классиком при жизни, а сегодня, 6 июня, не стало его самого. Дочь американского писателя сообщила, что он умер в Лос-Анджелесе в возрасте 91 года.

Удивительный талант Брэдбери позволял ему писать не только обо всем, но и для всех. Трудно найти другого столь же великого писателя, поклонникам которого нравились бы настолько разные произведения. "451 градус по Фаренгейту", "Марсианские хроники", "Вино из одуванчиков", многочисленные рассказы - как притчи, кирпичики в глобальный морально-этический кодекс Брэдбери.

И герои, пронзительные в своей искренности: девочка Марго, запертая в единственный солнечный день на Венере; провинциалка из рассказа в рассказе - этюда "Год ракеты" Томаса Вульфа, выписанная Рэем Брэдбери всего двумя широкими мазками - двумя строками; понявший ад одиночества мальчик в мире без людей; блистательно современная жена пожарного Монтэга, поющая гимн равнодушию; сам Монтэг - работяга, которому полжизни пришлось идти к пониманию того, что он убивает в себе, убивая книги.

Брэдбери - такой же "монтэг", долго шедший к осознанию себя. Десять лет, с иронией признавался фантаст, он потратил на то, чтобы написать свой первый путный рассказ. И, пусть то же "Вино из одуванчиков" - гораздо более личная, почти автобиографическая повесть, именно "451 градус по Фаренгейту" он считал своим манифестом миру. И попросил родных представить его всем приходящим на Вествудское кладбище, где он будет похоронен, именно как автора этого романа.

Цитаты автора стали крылатыми еще при жизни: "Что такое Вселенная? Это большой театр. А театру нужна публика. Мы — публика. Жизнь на Земле создана затем, чтобы свидетельствовать и наслаждаться спектаклем. Вот зачем мы здесь. А если вам не нравится пьеса - выметайтесь к черту!", "Смерть - это форма расплаты с космосом за чудесную роскошь побыть живым". Брэдбери высоко отзывался, в частности, о России: "Россия станет сверхмощной державой только благодаря тому, что люди научатся любить самих себя. В этом убеждает меня русская литература, русские фильмы".

Не сдаваться - говорил он своими рассказами, повестями, романами читателям. Не сдаваться - повторял Брэдбери в многочисленных лекциях перед студентами. "Чудо - это не то, что мы сделали так много для нашего мира, а что мы вообще хоть что-то сделали", - объяснял фантаст.

И как же приятно, что он до одури, необъяснимо, беззаветно и восторженно любил Россию. Спасибо, Рэй.

Справка:

Рэй Дуглас Брэдбери родился 22 августа 1920 г. в городе Уокиган штата Иллинойс. В 1934 г. во время Великой Депрессии он вместе с семьей переехал в Лос-Анджелес, где он пошел в школу. Поступить в колледж будущий писатель так и не смог, впрочем, как он сам утверждал, отсутствие высшего образования никак не помешало ему состояться в жизни.

Всемирную известность Брэдбери приобрел благодаря таким своим романам, как: "Марсианские хроники", "451 градус по Фаренгейту", "Надвигается беда", "Смерть - дело одинокое", "Кладбище для безумцев", "Зеленые тени, белый кит", "Из праха восставшие", "Давайте все убьем Констанцию" и "Лето, прощай!". Еще одним знаковым творением по праву считается повесть "Вино из одуванчиков".

Тем не менее, большую часть творчества писателя составляли рассказы - "Человек в картинках", "Лекарство от меланхолии", "Механизмы радости", "Далеко за полночь", "Вождение вслепую", "У нас всегда будет Париж", "И грянул гром", "Здравствуй и прощай", "Берег на закате", "Все лето в один день" . По словам самого Брэдбери, за свою жизнь он написал более 400 рассказав, подавляющая часть которых была издана в сборниках. Многие эксперты считают, что именно в данной литературной форме писатель достиг верха профессионального мастерства.

Многие произведения Брэдбери были экранизированы, включая "451 градус по Фаренгейту" режиссера Франсуа Треффо, снятый в 1966 году.

Заслуги писателя были отмечены национальной медалью искусств США, именной звездой на Аллее славы Голливуда, а также множеством различных литературных премий.

Всю свою жизнь Брэдбери провел с одной женщиной - Маргарет Брэдбери, с которой у него родилось четыре дочери. Маргарет ушла из жизни в ноябре 2003 года.

 

В память об этом талантливом человеке публикуем рассказ об особом ребёнке и силе любви.      

 

И все-таки наш...

Рэй Брэдбери

 

Питер  Хорн вовсе не  собирался  стать  отцом голубой пирамидки. Ничего похожего он  не  предвидел. Им  с женой  и  не  снилось,  что  с  ними может случиться такое. Они спокойно ждали рождения первенца, много о нем говорили, нормально питались, подолгу спали, изредка  бывали в театре,  а потом пришло время Полли лететь вертолетом в клинику; муж обнял ее и поцеловал.

     -  Через шесть часов ты уже будешь дома, детка, - сказал он. - Спасибо, эти новые родильные машины хоть отцов не отменили, а так они сделают за тебя все, что надо.

     Она вспомнила старую-престарую  песенку:  "Нет,  уж этого вам у меня не отнять" -  и  тихонько  напела  ее,  и,  когда  вертолет  взмыл  над зеленой равниной, направляясь в город, оба они смеялись.

     Врач по имени Уолкот был исполнен спокойствия и уверенности. Полли-Энн, будущую мать, приготовили к тому, что ей предстояло, а отца, как полагается, отправили в приемную  - здесь можно  было курить сигарету  за  сигаретой или смешивать себе коктейли, для чего под рукой  имелся миксер. Питер чувствовал себя  недурно. Это  их первый ребенок,  но волноваться  нечего. Полли-Энн  в хороших руках.

     Через час в приемную вышел  доктор  Уолкот.  Он  был бледен как смерть.

Питер Хорн оцепенел с третьим коктейлем в руке. Стиснул стакан и прошептал:

     - Она умерла.

     - Нет, - негромко сказал Уолкот. - Нет, нет, она жива и здорова. Но вот ребенок...

     - Значит, ребенок мертвый.

     -  И  ребенок  жив,  но...  допивайте  коктейль  и   пойдемте.  Кое-что произошло.

     Да,   несомненно,  кое-что   произошло.   Нечто   такое,   из-за   чего переполошилась вся клиника. Люди высыпали в  коридоры,  сновали из  палаты в палату.  Пока Питер Хорн шел за доктором, ему стало  совсем худо; там и сям, сойдясь тесным кружком, стояли  сестры и санитарки в белых халатах, таращили друг на друга глаза и шептались:

     - Нет, вы видали? Ребенок Питера Хорна! Невероятно!

     Врач привел его в очень чистую небольшую комнату. Вокруг низкого  стола толпились люди. На столе что-то лежало.

     Голубая пирамидка.

     - Зачем вы привели меня сюда? - спросил Хорн.

     Голубая пирамидка шевельнулась. И заплакала.

     Питер  Хорн протиснулся  сквозь  толпу и в ужасе  посмотрел на стол. Он побелел и задыхался.

     - Неужели... это и есть?..

     Доктор Уолкот кивнул.

     У  голубой   пирамидки  было  шесть  гибких  голубых  отростков,  и  на выдвинутых вперед стерженьках моргали три глаза. Хорн оцепенел.

     - Оно весит семь фунтов и восемь унций, - сказал кто-то.

     "Меня разыгрывают, - подумал Хорн. - Это такая шутка. И все это затеял, конечно, Чарли Расколл. Вот сейчас он  заглянет  в дверь, крикнет: "С первым апреля!" - и все  засмеются. Не может быть, что это мой ребенок. Какой ужас!

Нет, меня разыгрывают".

     Ноги Хорна пристыли к полу, по лицу струился пот.

     - Уведите меня отсюда.

     Он отвернулся; сам того  не замечая, он сжимал и  разжимал кулаки, веки его вздрагивали.

     Уолкот взял его за локоть и спокойно заговорил:

     - Это ваш ребенок. Поймите же, мистер Хорн.

     - Нет. Нет, невозможно.  - Такое не умещалось у него  в  голове.  – Это какое-то чудище. Его надо уничтожить.

     - Мы не убийцы, нельзя уничтожить человека.

     - Человека? - Хорн смигнул слезы - Это не человек! Это святотатство!

     -  Мы  осмотрели этого... ребенка  и  установили, что он не  мутант, не результат разрушения генов или их перестановки, - быстро заговорил доктор. - Ребенок  и  не уродец. И  он совершенно здоров. Прошу  вас,  выслушайте меня внимательно.

     Широко  раскрытыми  измученными  глазами Хорн  уставился  в  стену. Его шатало. Доктор продолжал сдержанно, уверенно:

     - На ребенка своеобразно  подействовало давление во время родов. Что-то разладилось  сразу  в  обеих  новых  машинах  -  родильной и  гипнотической, произошло  короткое  замыкание,   и  от  этого  исказились  пространственные измерения.  Ну,  короче говоря,  -  неловко  докончил  доктор, - ваш ребенок родился в... в другое измерение.

     Хорн даже не кивнул. Он стоял и ждал.

     - Ваш ребенок жив,  здоров  и отлично себя  чувствует, -  со всей силой убеждения  сказал доктор Уолкот.  - Вот он лежит на столе. Но  он непохож на человека,  потому что  родился  в  другое измерение. Наши  глаза,  привыкшие воспринимать  все в трех  измерениях, отказываются видеть в  нем ребенка. Но все равно он ребенок. Несмотря на  такое странное  обличье, на пирамидальную форму и щупальца, это и есть ваш ребенок.

     Хорн сжал губы и зажмурился.

     - Можно мне чего-нибудь выпить?

     - Конечно.

     Ему сунули в руки стакан.

     - Дайте я сяду, посижу минутку.

     Он устало  опустился  в кресло. Постепенно  все начало проясняться. Все медленно  становилось на место. Что бы  там ни было,  это его  ребенок. Хорн содрогнулся. Пусть с виду страшилище, но это его первенец.

     Наконец он  поднял голову;  хоть бы лицо доктора не расплывалось  перед глазами...

     - А что мы скажем Полли? - спросил он еле слышно.

     - Придумаем что-нибудь утром, как только вы соберетесь с силами.

     - А что будет дальше? Можно как-нибудь вернуть его... в прежний вид?

     - Мы постараемся. Конечно, если вы  разрешите. В конце концов, он  ваш.

Вы вправе поступить с ним как пожелаете.

     - С ним! - Хорн горько усмехнулся,  закрыл глаза. - А откуда вы знаете, что это "он"?

     Его засасывала тьма. В ушах шумело.

     Доктор Уолкот явно смутился.

     - Видите ли, то есть... ну, конечно, мы не можем сказать наверняка...

     Хорн еще отхлебнул из стакана.

     - А если вам не удастся вернуть его обратно?

     - Я  понимаю,  какой это удар  для вас,  мистер  Хорн.  Что ж, если вам нестерпимо его видеть, мы охотно вырастим ребенка здесь, в институте.

     Хорн подумал.

     - Спасибо. Но, какой он  ни есть, он наш - мой  и Полли. Он останется у нас.  Я  буду растить его, как растил бы любого  ребенка.  У него будет дом, семья. Я постараюсь его полюбить. И обращаться с ним буду, как положено.

     Губы Хорна одеревенели, мысли не слушались.

     -  Понимаете ли вы, что  берете  на  себя, мистер  Хорн? Этому  ребенку нельзя будет иметь обычных товарищей, ему не с кем будет играть - ведь его в два счета задразнят до  смерти. Вы же знаете, что такое дети. Если вы решите воспитывать ребенка дома, всю его жизнь придется строго ограничить, никто не должен его видеть. Это вы понимаете?

     - Да. Это я понимаю. Доктор... доктор, а умственно он в порядке?

     - Да. Мы исследовали его реакции. В этом отношении он отличный здоровый младенец.

     - Я просто хотел знать наверняка. Теперь только одно - Полли.

     Доктор нахмурился.

     - Признаться, я и сам  ломаю  голову. Конечно,  тяжко женщине услышать, что  ее  ребенок  родился  мертвым. А  уж это...  сказать  матери,  что  она произвела  на свет  нечто непонятное и на  человека-то  непохожее. Хуже, чем мертвого. Такое  потрясение может оказаться  гибельным.  И  все же  я обязан

сказать ей правду. Врач не должен лгать пациенту, этим ничего не достигнешь.

     Хорн отставил стакан.

     - Я не хочу потерять еще и  Полли. Я-то сам уже  готов  к  тому, что вы уничтожите  ребенка, я  бы это  пережил. Но я не  допущу, чтобы эта  история убила Полли.

     - Надеюсь, мы сможем вернуть ребенка в наше измерение. Это и заставляет меня колебаться. Считай я, что надежды нет,  я бы сейчас же удостоверил, что необходимо его умертвить. Но, думаю, не все потеряно, надо попытаться.

     Хорн безмерно устал. Все внутри дрожало.

     - Ладно,  доктор. А пока  что ему нужна еда, молоко  и любовь. Ему худо пришлось,  так пускай  хоть  дальше  будет все  по справедливости.  Когда мы скажем Полли?

     - Завтра днем, когда она проснется.

     Хорн  встал,  подошел к столу, на  который  сверху лился теплый  мягкий свет. Протянул руку - и голубая пирамидка приподнялась.

     - Привет, малыш, - сказал Хорн.

     Пирамидка поглядела на него тремя блестящими голубыми глазами. Тихонько протянулось крохотное голубое щупальце и коснулось пальцев Хорна.

     Он вздрогнул.

     - Привет, малыш!

     Доктор поднес поближе бутылочку-соску.

     - Вот и молоко. А ну-ка попробуем!

     Малыш поднял глаза,  туман рассеивался. Над малышом склонялись какие-то фигуры, и он понял,  что  это друзья.  Он  только  что родился, но  был  уже смышленый, на диво смышленый. Он воспринимал окружающий мир.

     Над ним и вокруг что-то двигалось. Шесть серых с белым кубов склонились к нему, и у всех  шестиугольные  отростки, и  у всех по три глаза. И еще два куба приближались по  прозрачной плоскости. Один совсем белый. И у него тоже три  глаза. Что-то  в этом Белом кубе нравилось малышу. Что-то привлекало. И пахло от этого Белого куба чем-то родным.

     Шесть склонившихся над малышом серо-белых кубов издавали резкие высокие звуки. Наверно, им было интересно,  и  они  удивлялись.  Получалось,  словно играли сразу шесть флейт пикколо.

     Теперь  свистели два только  что подошедших куба - Белый и Серый. Потом Белый куб вытянул один из своих шестиугольных отростков и коснулся малыша. В ответ малыш протянул одно щупальце. Малышу нравился Белый куб. Да, нравился. Малыш проголодался, Белый куб ему нравится. Может, Белый куб его накормит...

     Серый куб  принес  малышу розовый шар.  Сейчас  его  накормят.  Хорошо. Хорошо. Малыш с жадностью принялся за еду.

     Хорошо,  вкусно.  Серо-белые  кубы  куда-то  скрылись,  остался  только приятный Белый куб, он  стоял над малышом, глядел на него и все посвистывал. Все посвистывал.

     Назавтра  они сказали Полли.  Не все. Только  самое необходимое. Только намекнули.  Сказали,  что  с  малышом  в некотором  смысле немного  неладно. Говорили медленно, кругами, которые все тесней смыкались вокруг Полли. Потом доктор Уолкот прочел длинную лекцию о родильных  машинах - как они облегчают женщине  родовые  муки,  но вот  на этот  раз произошло короткое  замыкание.

Другой ученый муж сжато и сухо рассказал  о разных измерениях, перечел их по пальцам,  весьма  наглядно:  первое, второе,  третье и  четвертое! Еще  один толковал ей об  энергии и материи. И еще один -  о детях  бедняков,  которым недоступны блага прогресса.

     Наконец Полли села на кровати и сказала:

     - К чему столько разговоров? Что  такое с моим ребенком и почему вы все так много говорите?

     И доктор Уолкот сказал ей правду.

     - Конечно, через недельку вы можете его увидеть, - прибавил  он. - Или, если хотите, передайте его на попечение нашего института.

     - Мне надо знать только одно, - сказала Полли.

     Доктор Уолкот вопросительно поднял брови.

     - Это я виновата, что он такой?

     - Никакой вашей вины тут нет.

     - Он не выродок, не чудовище? - допытывалась Полли.

     - Он только выброшен в другое измерение. Во всем  остальном  совершенно нормальный младенец.

     Полли уже не  стискивала  зубы, складки  в углах  губ разгладились. Она сказала просто:

     -  Тогда принесите мне  моего малыша. Я хочу  его  видеть.  Пожалуйста. Прямо сейчас.

     Ей принесли "ребенка".

     Назавтра они покинули клинику. Полли шагала твердо, решительно, а Питер шел следом, тихо изумляясь ей.

     Малыша с ними не  было. Его привезут позднее. Хорн помог жене подняться в вертолет, сел рядом. И вертолет, жужжа, взмыл в теплую высь.

     - Ты просто чудо, - сказал Питер.

     - Вот как? - отозвалась она, закуривая сигарету.

     - Еще бы. Даже не заплакала. Держалась молодцом.

     -  Право, он вовсе не так уж плох, когда узнаешь его поближе, - сказала Полли. - Я... я даже могу взять его на руки. Он теплый, и плачет, и ему надо менять пеленки, хоть они и треугольные.  - Она засмеялась. Но в  этом  смехе Питер расслышал дрожащую болезненную нотку. - Нет, я не заплакала, Пит, ведь это мой ребенок. Или будет моим. Слава богу, он не родился мертвый. Он... не знаю, как тебе объяснить... он еще не совсем родился. Я стараюсь думать, что он еще  не  родился.  И  мы ждем, когда он появится.  Я  очень  верю доктору Уолкоту. А ты?

     -  Да,  да. Ты права.  - Питер  взял ее за  руку. - Знаешь, что  я тебе скажу? Ты просто молодчина.

     -  Я  смогу держаться, -  сказала Полли,  глядя прямо перед  собой и не замечая проносящихся под ними зеленых просторов. -  Пока я верю, что впереди ждет что-то хорошее, я не позволю себе терзаться и мучиться. Я еще подожду с полгода, а потом, может быть, убью себя.

     - Полли!

     Она взглянула на мужа так, будто увидела впервые.

     - Прости меня, Пит. Но ведь так не бывает, просто не бывает. Когда  все кончится  и  малыш родится  по-настоящему, я тут  же обо всем забуду,  точно ничего  и  не  было. Но если доктор не сумеет нам помочь, рассудку этого  не вынести,  рассудка только  и хватит  -  приказать  телу влезть  на  крышу  и прыгнуть вниз.

     -  Все уладится, -  сказал Питер,  сжимая  руками штурвал. – Непременно уладится...

     Полли не ответила, только выпустила облачко табачного дыма, и оно мигом распалось в воздушном вихре под лопастями вертолета.

     Прошли  три недели. Каждый день они летали  в  институт  навестить Пая. Такое  спокойное, скромное  имя дала  Полли Хорн голубой пирамидке,  которая лежала  на  теплом спальном столе и смотрела на них из-под  длинных  ресниц. Доктор  Уолкот не забывал повторять  родителям, что ребенок ведет  себя, как все  младенцы:  столько-то  часов  спит,  столько-то  бодрствует,  временами спокоен,  а  временами нет, в точности как всякий младенец, и так  же ест, и так же пачкает пеленки.  Полли слушала  все это, и лицо ее смягчалось, глаза теплели.

     В конце третьей недели доктор Уолкот сказал:

     -  Может  быть,  вы уже  в силах взять  его домой?  Ведь  вы живете  за городом, так?  Отлично,  у  вас есть  внутренний дворик,  малыш может иногда погулять на солнышке. Ему нужна материнская любовь. Истина избитая, но с нею не поспоришь. Его надо кормить грудью. Конечно, мы договорились  -  там, где его  кормит новая специальная  машина, для него нашлись и ласковый голос,  и теплые  руки, и прочее. - Доктор Уолкот говорил сухо, отрывисто.  - Но,  мне кажется,  вы  уже  достаточно  с  ним свыклись и  понимаете,  что это вполне здоровый ребенок. Вы готовы к этому, миссис Хорн?

     - Да, я готова.

     - Отлично. Привозите его каждые три дня на осмотр.  Вот вам его режим и все предписания. Мы исследуем сейчас несколько возможностей, миссис Хорн.  К концу года мы надеемся чего-то достичь. Не могу  сейчас обещать определенно, но  у  меня  есть  основания  полагать,  что мы  вытащим этого мальчугана из четвертого измерения, как фокусник - кролика из шляпы.

     К немалому изумлению и  удовольствию доктора, в ответ на эту речь Поли Хорн тут же его поцеловала.

     Питер Хорн вел  вертолет домой над волнистыми зелеными лугами Гриффита. Временами он  поглядывал  на  пирамидку,  лежавшую  на руках  у Полли. Поли ласково над ней ворковала, пирамидка отвечала примерно тем же.

     - Хотела бы я знать... - начала Полли.

     - Что?

     - Какими он видит нас?

     -  Я спрашивал Уолкота.  Он говорит,  наверно, мы  тоже кажемся  малышу странными. Он в одном измерении, мы - в другом.

     - Ты думаешь, он не видит нас людьми?

     - Если глядеть на  это нашими глазами - нет. Но не забудь, он ничего не знает о людях. Для него мы в любом обличье такие, как надо. Он привык видеть нас в форме кубов, квадратов или пирамид, какими  мы  ему там представляемся из его измерения.  У него не было другого опыта, ему не с чем сравнивать. Мы для него самые обыкновенные. А он нас поражает потому, что мы сравниваем его с привычными для нас формами и размерами.

     - Да, понимаю. Понимаю.

     Малыш  ощущал  движение. Один  Белый куб держал его в теплых отростках. Другой  Белый  куб  сидел  поодаль,  все  они были в  фиолетовом эллипсоиде. Эллипсоид двигался  по  воздуху  над  просторной  светлой  равниной,  сплошь усеянной  пирамидами,  шестигранниками,  цилиндрами,  колоннами,   шарами  и многоцветными кубами.

     Один  Белый куб что-то  просвистел.  Другой  ответил свистом. Тот Белый куб, что держал малыша, слегка покачивался.  Малыш глядел на Белые кубы,  на мир, проносящийся за стенками вытянутого летучего пузыря.

     И  ему стало как-то сонно.  Он  закрыл  глаза, прислонился  поуютней  к Белому кубу и тоненько, чуть слышно загудел.

     - Он уснул, - сказала Полли Хорн.

     Настало лето, у  Питера Хорна в экспортно-импортной конторе хлопот было по  горло. Но  все вечера он неизменно проводил дома. Дни с малышом давались Полли без  труда, но, если приходилось  оставаться с ним  одной до ночи, она слишком  много курила, а однажды поздним вечером Питер  застал ее на кушетке без чувств, и рядом стояла пустая бутылка из-под коньяка. С тех пор по ночам он сам вставал к малышу. Плакал малыш как-то странно, то ли  свистел,  то ли шипел жалобно, будто испуганный зверек, затерявшийся в джунглях. Дети так не плачут.

     Питер сделал в детской звуконепроницаемые стены.

     - Это  чтоб  ваша  жена  не  слыхала, как плачет  маленький?  - спросил рабочий, который ему помогал.

     - Да, чтоб она не слыхала, - ответил Питер Xopн.

     Они  почти  никого  у  себя  не  принимали. Боялись -  вдруг кто-нибудь наткнется на Пая, маленького Пая, на милую, любимую пирамидку.

     -  Что это? - спросил раз вечером один  гость, отрываясь от коктейля, и прислушался. - Какая-то пичужка  голос подает?  Вы никогда не говорили,  что держите птиц в клетках, Питер.

     -  Да,  да, -  ответил  Питер, закрывая дверь в детскую. - Выпейте еще. Давайте все выпьем.

     Было так,  словно они завели собаку или  кошку. По крайней мере, так на это  смотрела Полли. Питер Хорн  незаметно  наблюдал за женой, подмечал, как она говорит о  маленьком Пае, как ласкает его. Она  всегда рассказывала, что Пай делал и как  себя вел,  но  словно  бы с  осторожностью, а порой  окинет взглядом комнату, проведет ладонью по лбу, по щеке, стиснет руки - и лицо  у нее станет  испуганное,  потерянное, как будто  она давно  и  тщетно кого-то ждет.

     В сентябре Полли с гордостью сказала мужу:

     - Он умеет говорить "папа". Да, да, умеет. Ну-ка, Пай, скажи: папа.

     И она подняла повыше теплую голубую пирамидку.

     - Фьюи-и! - просвистела теплая голубая пирамидка.

     - Еще разок! - сказала Полли.

     - Фьюи-и! - просвистела пирамидка.

     - Ради бога, перестань! - сказал Питер Хорн.

     Взял у Полли ребенка и отнес в детскую,  и там пирамидка свистела опять и опять,  повторяла  по-своему: папа,  папа,  папа.  Хорн вышел в столовую и налил себе чистого виски. Полли тихонько смеялась.

     - Правда, потрясающе? - сказала она. -  Даже голос  у него в  четвертом измерении. Вот  будет мило, когда он научится говорить! Мы дадим ему выучить монолог Гамлета, и он станет читать наизусть, и это прозвучит как отрывок из Джойса. Повезло нам, правда? Дай мне выпить.

     - Ты уже пила, хватит.

     - Ну спасибо, я себе и сама налью, - ответила Полли.

     Так она и сделала.

     Прошел октябрь, наступил ноябрь. Пай теперь учился говорить. Он свистел и  пищал, а когда был голоден, звенел, как  бубенчик. Доктор  Уолкот навещал Хорнов.

     - Если малыш весь ярко-голубой,  значит, здоров, - сказал он однажды. - Если же голубизна тускнеет, выцветает, значит, ребенок чувствует себя плохо. Запомните это.

     - Да,  да,  я запомню, -  сказала Полли.  - Яркий,  как  яйцо дрозда, - здоров, тусклый, как кобальт, - болен.

     - Знаете что, моя милая, - сказал Уолкот, - примите-ка парочку вот этих таблеток,  а  завтра  придете ко  мне, побеседуем. Не  нравится мне,  как вы разговариваете. Покажите-ка язык! Гм... Вы что, пьете? И пальцы все в желтых пятнах. Курить надо вдвое меньше. Ну, до завтра.

     - Вы не очень-то мне помогаете, -  возразила Полли. -  Прошел уже почти целый год.

     -  Дорогая  миссис  Хорн,  не  могу  же  я  держать вас  в  непрерывном напряжении. Как только наша механика будет готова, мы тотчас вам сообщим. Мы работаем  не  покладая  рук.  Скоро  проведем  испытание.  А  теперь примите таблетки  и  прикусите  язычок.  - Доктор потрепал  Пая по  "подбородку".  - Отличный  здоровый младенец, право слово! И весит никак не  меньше  двадцати фунтов.

     Малыш подмечал каждый шаг этих двух славных Белых кубов, которые всегда с ним, когда он не спит. Есть еще один куб - Серый, тот появляется не каждый день. Но главные в его жизни -  два Белых  куба, они его любят и заботятся о нем.  Малыш  поднял  глаза на Белый куб,  тот, что  с округленными  гранями, потеплей  и помягче, -  и, очень  довольный, тихонько защебетал.  Белый  куб кормит его. Малыш доволен. Он растет. Все привычно и хорошо.

     Настал новый, 1989 год.

     В  небе проносились  межпланетные корабли, жужжали  вертолеты,  завивая вихрями теплый воздух Калифорнии.

     Питер Хорн тайком привез домой большие пластины особым образом отлитого голубого и серого стекла.  Сквозь них он  всматривался  в  своего "ребенка". Ничего. Пирамидка оставалась пирамидкой, просвечивал ли он ее рентгеновскими лучами или разглядывал сквозь желтый целлофан. Барьер был  непробиваем. Хорн потихоньку снова начал пить.

     Все круто переломилось в начале  февраля. Хорн возвращался домой, хотел уже посадить вертолет  - и  ахнул: на  лужайке  перед его  домом  столпились соседи. Кто сидел,  кто  стоял, некоторые уходили прочь,  и лица у них  были испуганные.

     Во дворе гуляла Полли с "ребенком".

     Она была совсем пьяная.  Сжимая в руке щупальце  голубой пирамидки, она водила  Пая  взад и  вперед.  Не  заметила,  как  сел вертолет, не  обратила никакого внимания на мужа, когда он бегом бросился к ней.

     Один из соседей обернулся.

     - Какая славная у вас зверюшка, мистер Хорн! Где вы ее откопали? Еще кто-то крикнул:

     - Видно, вы порядком постранствовали,  Хорн!  Это откуда же,  из  Южной Африки?

     Полли подхватила пирамидку на руки.

     - Скажи "папа"! - закричала она, неуверенно, как сквозь туман, глядя на мужа.

     - Фьюи! - засвистела пирамидка.

     - Полли! - позвал Питер.

     - Он ласковый,  как щенок или котенок, - говорила Полли, ведя пирамидку по двору. -  Нет, нет,  не бойтесь, он совсем не опасен. Он  ласковый, прямо как ребенок. Мой муж привез его из Афганистана.

     Соседи начали расходиться.

     - Куда же вы? - Полли замахала им рукой. - Не хотите поглядеть на моего малютку? Разве он не красавчик?

     Питер ударил ее по лицу.

     - Мой малютка... - повторяла Полли срывающимся голосом.

     Питер  опять  и  опять бил ее по  щекам, и  наконец  она умолкла, у нее подкосились  ноги. Он поднял ее и унес в  дом. Потом вышел, увел Пая,  сел и позвонил в институт.

     -  Доктор  Уолкот,  говорит Хорн.  Извольте  подготовить вашу механику. Сегодня или никогда.

     Короткая заминка. Потом Уолкот сказал со вздохом.

     - Ладно. Привозите жену и ребенка. Попробуем управиться.

     Оба дали отбой.

     Хорн сидел и внимательно разглядывал пирамидку.

     - Все соседи от него в восторге, - сказала Полли.

     Она лежала на кушетке, глаза были закрыты, губы дрожали...

     В  вестибюле  института  их  обдало  безупречной, стерильной  чистотой. Доктор Уолкот шагал по коридору, за  ним Питер Хорн и Полли с Паем на руках. Вошли в одну из дверей и очутились в  просторной комнате.  Посередине стояли рядом два стола, над каждым свисал большой черный колпак.

     Позади   столов  выстроились   незнакомые  аппараты,   счету  не   было циферблатам и рукояткам. Слышалось еле уловимое гуденье. Питер Хорн поглядел на жену.

     Уолкот подал ей стакан с какой-то жидкостью.

     - Выпейте, - сказал он.

     Полли повиновалась.

     - Вот так. Садитесь.

     Хорны сели. Доктор сцепил руки, пальцы в пальцы, и минуту-другую  молча смотрел на обоих.

     - Теперь послушайте, чем я занимался все последние месяцы, - сказал он.

- Я пытался  вытащить малыша из того измерения, куда он попал, - четвертого, пятого  или шестого, сам черт не разберет. Всякий  раз, как вы привозили его сюда на осмотр, мы бились над этой задачей. И в известном смысле она решена, но извлечь ребенка из того треклятого измерения мы покуда не можем.

     Полли вся сникла. Хорн же неотрывно смотрел на доктора - что-то он  еще скажет? Уолкот наклонился к ним.

     - Я не могу извлечь оттуда  Пая,  но я могу переправить вас обоих туда. Вот так-то.

    

Ты можешь помочь, не оставайся равнодушным!
Оставьте свой комментарий